Мистические тайны Гурджиева (ч. 9(2))


- Интересное -

 

Посвящается 100-летию Великой Октябрьской
социалистической революции

Мистические тайны Гурджиева
Часть девятая (2): Второе мистическое путешествие Гурджиева к трону Чингисхана

…И сейчас у меня нет слов описать происшедшее. Вернее, нет понимания, объяснения: как всё это произошло? Как могло произойти?

Рядом, кипела схватка, побоище: я слышал выстрелы, стоны, проклятия, ржание лошадей, страшные звуки рукопашной. Но всё это я только слышал, как некий фон. А видел я лишь одного человека — Артура Кралайна, успевшего спрыгнуть с лошади. А он видел меня.

Не знаю, есть ли «упоение боем». Если это ненависть, ослепляющая ярость, жажда разорвать врага на куски и испытать от этого наслаждение, то я испытал подобное «упоение ». И убеждён — те же чувства ( если это чувства... ) испытал Артур Кралайн.

Мы видели друг друга и с нечеловеческими воплями ( и сейчас они у меня в ушах ) бросились навстречу... смерти? — не знаю. Одно определённо: я был убеждён, что сейчас, немедленно убью его... Боже! Как я жаждал убить его!
И ещё одна странность.

Сближаясь, мы стреляли друг в друга из револьверов, но ни одна пуля, ни моя, ни его, не достигла цели. С материалистической точки зрения и опираясь на земные законы физики, этому нет объяснения. Но сегодня-то я знаю, КТО развёл наши пули в стороны. Я успел выхватить кинжал, и мы сцепились. Думаю, мои удары кинжалом если и достигали цели, то лишь отчасти: я не мог попасть, хотя всеми силами стремился к этому, ни в сердце Артуру Кралайну, ни в шею и в то же время видел, что мой ненавистный враг уже истекает кровью. Он сумел выбить из моей руки кинжал — или вырвать, не знаю... Наверно, я был сильнее Артура Кралайна, но он оказался вёртким, быстрым, гибким, ускользающим. Было мгновение, когда меня ошеломила сладострастная ухмылка, застывшая на его окровавленном лице, он испытывал наслаждение от нашего смертельного поединка. Катаясь по земле, вскакивая, снова бросаясь друг на друга, нанося удары, мы оба что-то кричали. Проклятья, угрозы? Грязные ругательства? Не помню...

Не знаю, сколько продолжалась эта схватка. Я уже не слышал звуков боя, а может быть, они не доходили до моего сознания. И вдруг я обнаружил, что мы на самом краю пропасти. «Я сброшу его!» — победно прозвучало во мне. Я сумел это сделать, когда Артур Кралайн собрался в очередной раз кинуться на меня. Мы только что поднялись с земли и чуть-чуть разошлись в стороны. В руке у Артура Кралайна я увидел острый камень. Артур Кралайн рванулся вперёд, я быстро нагнулся, повернувшись боком, поймал Артура Кралайна на спину и, стремительно крутанувшись, резко поднялся, рывком, всем телом сбрасывая с себя врага, который, задев край обрыва, обрушив несколько камней, полетел вниз, в пропасть.

— А-а-а!..— разорвал мои перепонки нечеловеческий крик и резко оборвался.

Ноги мои подкосились. Я рухнул на землю, полный ликования: «Я убил его!..» Не хватало воздуха. Повернувшись на бок, я выплюнул изо рта кровавый сгусток и прислушался. Полная тишина. Рядом — протяни руку и достанешь — на плоском камне, приподнявшись на передние лапки, замерла большая зелёная ящерица и с любопытством смотрела на меня крупными чёрными бусинками своих наивных глаз.

«Немного отдохнуть»,— сказал я себе и, перевернувшись на спину, увидел в небе стаю крупных птиц, круживших надо мной. «Стервятники»,— понял я. Птицы, описывая плавные круги, медленно снижались. «Они меня считают трупом»,— ужаснулся я и резко поднялся. Меня качнуло, потемнело в глазах, но я успел увидеть, как страшные чёрные птицы резво взмыли вверх.

Я сделал несколько шагов от края пропасти и, потрясённый, остановился: чудовищная картина предстала предо мной. На небольшом пятачке, который мы выбрали для засады, лежали трупы моих бойцов и тех, кто шёл по нашему следу ( теперь, восстанавливая в памяти увиденное тогда, могу сказать: это были молодые европейцы ). Раненых не оказалось — все были мёртвы. Об этом можно судить по противоестественным позам и по лицам — на них снизошли покой и умиротворение. На шеях нескольких мертвецов я увидел явные следы удавки, и это нисколько не удивило меня: их умертвили, когда они получили раны, и я знал наверняка, КТО довершил дело смерти. «Значит,— подумал я,— «им» так надо: чтобы все были мёртвы, кроме меня».

Но самым страшным и ужасным было другое: в моей душе, в моём сознании не было ни капли жалости к погибшим или сожаления. Меня до краёв переполняли ликование и какой-то клокочущий восторг: «Я убил его! Я убил его!..»

Где-то далеко в кустарнике, у подножия горной гряды, жалобно заржала лошадь. Ей ответила другая. «Туда убежали их лошади»,— понял я. Но мне это было безразлично. И тут я увидел своего «финансиста». Давид лежал на спине. Аккуратный след на белой рубашке походил на красную звёздочку: от крохотной круглой дырочки расходились в стороны красные лучи. Пуля попала прямо в сердце. Оказывается, у Давида были голубые глаза, их застывший удивлённый взгляд устремился в небо. Давид лежал раскинув руки, его куртка расстегнулась, к поясу была прикреплена кожаная сумка, с которой он никогда не расставался,— в ней хранились наши финансы. Я легко отстегнул сумку и укрепил её у себя на поясе. Я не испытал никаких чувств, мне был безразличен Давид Цхарели, моя пятилетняя тень. Пристегивая сумку с деньгами, я продолжал твердить про себя: «Я убил его! Убил, убил...»

Хотелось пить, саднило лицо, был разбит левый локоть, и я с трудом мог двигать рукой. Но надо было... Что? Идти дальше, к цели. Мне показалось, что за подкладкой моей походной куртки шевельнулась карта, как бы напоминая о себе.

Сначала я машинально сделал несколько шагов в том направлении, где поздно вечером и ночью горели наши костры. На каждый шаг истёрзанное тело отвечало вспышкой нестерпимой боли. Но я шёл, шёл, постепенно превращаясь в шагающий механизм. Мне было хорошо знакомо это состояние.

У двух кострищ, между камней никого не было. «Старик погонщик, видимо, бежал вместе с нашими лошадьми,— подумал я,— когда услышал выстрелы. А может быть, ещё раньше». Я решил вернуться к скале и поискать лошадей из отряда Артура Кралайна, но тут увидел ослика проводника, который мирно пощипывал траву среди камней. Через его спину у сёдла была перекинута поклажа старика: мешок, очевидно, с провизией, и бурдюк с водой. Я с жадностью напился, хотя вода была тепловатой и пахла какими-то горными травами ( и сейчас ощущаю во рту этот привкус... ). Я осмотрелся. Отчётливо различалась тропа, она петляла между камней и кустарников, терялась вдали. Там, в перспективе, под небольшим углом к востоку вздымалась горная гряда, и с того места, откуда я смотрел вперёд, казалось, что в высокие горы упирается — или, вернее, должна упираться — тропа.

Я взгромоздился на ослика, взял в руки повод, а безропотное животное как будто этого и ждало: ослик повернул голову, взглянул на меня умным глазом, тёмным и влажным, и проворно засеменил ножками, казавшимися очень тонкими, и я, помню, подумал, что они могут переломиться под моей тяжестью. Ничуть не бывало! Ослик бежал с удовольствием, привычно. «Надо — значит, надо»,— говорил весь его вид. И я опять превратился в двигающуюся машину: «Вперёд, вперёд!» Только у этой машины теперь был мотор — мой ослик.

Палило солнце, стало жарко; я истекал потом, избитое тело ныло ровно и тупо, меня начало клонить в сон, временами казалось, что я стремительно падаю в бездонную темноту, а вокруг клубятся какие-то сущности, которых я не вижу, но ощущаю их холод, и ужас сжимал моё сердце. Я открывал глаза — голова ослика передо мной, с вздрагивавшими при каждом шаге ушами, бодрый цокот копыт по тропе, солнце жжёт невыносимо... И я опять незаметно погрузился в свой тяжкий сон.

Проснулся я оттого, что ослик резко остановился и я ткнулся в его шею и чуть не упал. Ослик неподвижно стоял у ручья и шумно пил воду. «Ручей! — подумал я, даже не пытаясь глянуть кругом.— Какое счастье!»

Я кулем свалился на землю, подполз к ручью, опустил голову в воду — она была холодной, ключевой. И, вымыв лицо, голову, руки, я пил, пил, пил... Рядом со мной ослик чуткими мягкими губами тоже всё пил и пил воду. И мы с ним были братьями. Я чувствовал: вода возвращает мне силы и светлеет, проясняется голова. Я поднялся на ноги.

Солнце уже клонилось к западному хребту, приближался вечер. И тут я увидел: тропа, упёршись в ручей, дальше не продолжается, вернее, за ручьём в беспорядке нагромоздились камни, а что за ними?..

С колотящимся сердцем я перешёл ручей, начал пробираться среди камней — и оказался на небольшой поляне, от которой расходились в стороны несколько троп, четыре или пять. Меня это уже не интересовало: у истока самой неприметной тропы на утоптанной земле чётко были начертаны цифра V и стрелка, указывающая путь. «Иди по этой тропе».

А дальше...

Ослик резво бежал по тропе. Время отсутствовало. Иногда я поглядывал на солнце, и мне казалось, что оно замерло над горным хребтом, прекратив своё движение по небосклону. По сторонам я не смотрел — передо мной была тропа, которая вела меня к цели. И всё. Всё! Больше я ни о чём не хотел думать. Кроме того, на меня навалилось — внезапно, одно тяжкое воспоминание, которое я всегда гнал от себя: в нём было нечто от помешательства, затмения разума.

...Всё это происходило в Куоккала, на «конспиративной даче», 12 мая 1901 года, когда я покидал дом генеральши Миллер. У экипажа я на прощание поцеловал Анне Карловне руку. Мадам перекрестила меня:

— Храни вас Бог, Арсений Николаевич!

Я сел рядом с Глебом Бокием. «Тот, который...» расположился напротив нас. Экипаж тронулся. Я забеспокоился и наконец сказал:

— Остановитесь! Ведь мы забыли Крота!

Коба коротко хохотнул. Бокий посмотрел на меня с недоумением и страхом, когда я тихо спросил:

— Но ведь с вами приехал Викентий Павлович! Захаревский... Крот...

— Да что с тобой? — искренне удивился «маленький» партийный вождь ( большим уже был Джугашвили, как бы Глеб ни сопротивлялся ).— Мы приехали вдвоём с Иосифом. Чего ты плетёшь?

— Переутомился от чтения книг,— сказал Иосиф, но голос его был напряжённым.

— Крот был с вами! — заорал я.

И, как потом мне сказал Коба в поезде «Санкт-Петербург — Москва» в купе на двоих, которое мы занимали, проорав эту фразу, я потерял сознание. Я действительно очнулся, как бы вернувшись из глубокого сна, когда мы уже подъезжали к северным окраинам Питера, и первая моя мысль тогда была: «Я схожу с ума...»

Больше я не вспоминал этот странный, и страшный эпизод из своей жизни, вернее, гнал от себя воспоминание о нём, если оно непроизвольно возникало передо мной. И вот я настигнут им в конце своей второй экспедиции за троном Чингисхана, не могу отделаться от него, оно ярко, конкретно, чередой живых картин проходит перед глазами. Почему? Зачем?..

Солнце скрылось за горами. На землю опустились лиловые сумерки. Ослик перешёл на медленный шаг. Я поднял голову. Впереди отвесная скала — кажется, прямо в неё упирается тропа. В ней чёрным пятном виднеется пещера, возле которой горит небольшой костёр... Какая знакомая картина!..

Я поднял голову вверх, и сердце моё обдало жаром: отвесная гора, под которой горел костёр, была невысока и заканчивалась большой, аккуратно срезанной сверху глыбой, в ней отчётливо проступали контуры башни.

Ослик остановился у костра. И я уже ничему не удивился: мне всё или почти всё было понятно. У костра на корточках сидел худой, высохший старик с лицом, иссечённым глубокими морщинами. Рядом с ним стоял, прислоненный к камню, незажжённый факел. Я сразу узнал старика — это наш с Саркисом Погосяном проводник, который бросил нас, когда я показал ему обрывок карты, а потом возник у такого же костра и сопровождал меня в странствовании по подземелью.

— Здравствуйте,— говорю я по-тюркски.

— Здравствуй, Георгий.— Старик не изменил позы и не поднял на меня глаз. Он замер, он напряжён, словно прислушивался к чему-то внутри себя.— Идём! — сказал он, поднимаясь и зажигая от костра факел.

Не оглядываясь, старик, подняв факел над головой, скрылся в пещере. Я поспешил за ним — только бы не отстать. Мы прошли несколько шагов, и в лицо повеяло прохладой, запахло сыростью. За спиной — шорох, вспышка света. Я в испуге оглянулся — позади меня шагал с факелом в руке человек в длинном, до земли, одеянии красного цвета, с капюшоном, почти закрывающим лицо. Его я тоже узнал — без всякого удивления. Я ничего не хочу знать! Не хочу ни о чём спрашивать... Единственного жаждал я: скорее бы всё это кончилось...

Мы долго шли молча. Шли, шли... Всё повторилось. Как и тогда: каменные своды то подступали вплотную, то уходили во тьму, летучие мыши почти касались лица; появилось ощущение огромного чёрного пространства, где глухое эхо повторяло наши шаги. Но на этот раз мне казалось, что путь наш долог, бесконечен, хотя я и не ощущал времени. Я опять был покорной шагающей машиной. Но вот после длинного каменного коридора — опять ощущение огромного чёрного пространства, и снова эхо уносит звуки наших шагов.

Впереди возник свет, он становился всё ярче и ярче. Мы приближались к большому костру. Вокруг него сидели люди. Невольно возглас удивления вырвался у меня. Неужели?.. Господи! Мне давно надо было догадаться! Да, вокруг костра в тех же позах, скрестив ноги по-турецки, сидели старцы, только теперь они были в тёмно-красных одеждах, и один из них, самый древний, с густыми и совершенно седыми волосами ( Великий Посвящённый... ) восседал на кресле из чёрного дерева, с инкрустацией. Мои провожатые погасили факелы, отступили в кромешную тьму, растворились в ней.

— Здравствуй, Георгий,— буднично, спокойно сказал Великий Посвящённый, будто мы виделись только вчера.— Я знал: ты всё преодолеешь и придёшь за ним.

Старец поднял голову и долго, властно смотрел на меня.

— Здравствуйте...— Я подавил в себе слово «Учитель», уже готовое было сорваться с моих губ.

Старец усмехнулся. И я узнал его! Скульптурно чёткое, застывшее лицо в обрамлении седых волос... Вот почему в нашу первую встречу он мне смутно напоминал кого-то! Да это же нищий старик, которого я часто встречал на базаре в Александрополе, видел на паперти собора в Карсе, его лицо мелькало в толпе на базаре в Тифлисе, ещё где-то. И обязательно пересекались наши взгляды, и я в те мгновения испытывал смутное беспокойство... Значит, он всюду следовал за мной! Или появлялся, возникал из ниоткуда, куда бы я ни приезжал...

Я скользнул взглядом по лицам стариков, недвижно сидевших вокруг костра, в котором полыхало бесшумное холодное пламя. И почувствовал: волосы на моей голове поднимаются дыбом... Третьим от меня сидел старик с лицом Викентия Павловича Захаревского, Крота, которого я «видел» на «конспиративной даче» генеральши Миллер. «Видел» только я; его, как утверждали мои «партийные товарищи», не было с ними. И вот он сидит здесь, как и в тот раз, когда я впервые оказался у этого костра,— Викентий Павлович, только состарившийся, каким он явился мне в Куоккала: выразительные морщины на замёршем лице-маске, высокий лоб, лысый череп, глубокие глазницы, в которых не видно глаз...

«Значит,— лихорадочно думал я,— они давно выбрали меня. И кто-то из них, наверно, всегда присутствовал рядом со мной...»

— Да, Георгий,— сказал старец,— мы действительно давно выбрали тебя — в тот день, когда ты родился. Не спрашивай почему. Я не отвечу. Но ведь ещё о многом ты хотел бы спросить меня, верно?

— Да, это так.

— Ты имеешь право на пять вопросов. Ровно на пять. Не больше и не меньше. Спрашивай.

— Кто вы?

— Мы Посвящённые Чёрного Воинства. По вашим земным понятиям, мы властелины зла. Но это определение далеко от истины. Как нет любви без ненависти, огня без воды, правды без обмана, жизни без смерти. Этот ряд противопоставлений бесконечен. Так нет Космоса без нас: мы отрицательная энергия мироздания. Но — энергия! А любая энергия, заметь, неуничтожима.

—¦Ta башня, под которой пещера... ( «Господи! Только бы вместить всё в один вопрос» ) ...проход через неё... Эта башня номер пять... и я...— в Шамбале?

— Нет, ты в Агарти, и это наша страна. И башня на скале указывает вход в нашу страну.— Великий Посвящённый умолк. Молчал и я. Старец еле заметно усмехнулся.— Ну, хорошо... У Белого Воинства в их страну Шамбала свои башни, указывающие врата к ним, у нас — свои.

— Но почему... почему...— я задыхался.— Когда двенадцать лет назад я попал к вам сюда, вы мне не дали трон Чингисхана... Ведь он у вас здесь. И значит, был тогда?.. Почему вы не дали его мне, чтобы я вручил его «Тому, который...»?

Старец повелительно поднял руку, останавливая меня.

— Ты, Георгий, задал сразу два вопроса. И я отвечаю на них. Да, трон Чингисхана здесь был и будет всегда. Он — главная собственность Чёрного Воинства, вместилище нашей силы. Двенадцать лет назад ты ещё не был готов получить его для передачи нашему избраннику, призванному очистить от скверны род человеческий. Во-первых, тебе предстояло встретить его. Во-вторых... ты должен был пройти долгий путь, чтобы впитать в себя часть нашей силы, энергии зла — по вашей людской терминологии. Иначе трон Чингисхана отторгнет тебя, не воссоединится с тобой даже на небольшое время, необходимое для осуществления твоей миссии. Ты прошёл этот наш путь. И у тебя, Георгий, остался последний вопрос.

— Почему вы не вручили ваш трон?..

«Будь он проклят!» — пронеслось в моём сознании. Я увидел, что все старцы одновременно повернули головы ко мне, а Великий Посвящённый откровенно рассмеялся, и смех его был полон сарказма и желчи.

— Почему вы... ( «Господи! Подскажи мне слова!..» ) Почему вы, призвав сюда Иосифа Джугашвили, сами не вручили ему трон?

— Ты опять, Георгий, вмещаешь в одну фразу два вопроса. На первый я тебе ответил в нашу первую встречу. Вспомни. Теперь отвечаю на второй. И он последний из твоих пяти вопросов. Иосиф Джугашвили не может прийти к нам. Как и другие, подобные ему. Они постоянно появляются среди человечества — один, два, в редчайшем случае три в столетие. У них нет возможности прийти сюда самим — за силой трона Чингисхана, потому что они рождены людьми, но одновременно и нами. Они рождаются с гигантскими возможностями, с первым криком они уже чёрные маги высших посвящений, но без нашей основной силы, заключённой в троне Чингисхана. Её, получив от нас, может передать им другой человек. Именно обыкновенный человек, правда, отмеченный неким оккультным знаком. Для Иосифа Джугашвили такой человек — ты!

«Боже, почему — я?!» — раздался внутри меня вопль. И ответом на него были слова Великого Посвящённого Чёрного Воинства:

— Ты исчерпал все свои вопросы, Георгий Гурджиев. И теперь — смотри!

Холодный костёр мгновенно погас, а в глубине чёрного пространства осветилось бордовым ярким светом нечто напоминавшее открытую сцену без занавеса, и пол её был каменным. До сцены было близко, сажен десять, может быть, двенадцать. Я попытался определить источник зловещего света, но он отсутствовал...

Великий Посвящённый поднялся с кресла и медленно зашагал к пустой «сцене». За ним последовали старцы. Их длинные бордовые одежды развевались — некий подземный ветер поднялся из глубин чёрного пространства, в котором мы находились.

«Что мне делать? — подумал я, чувствуя, что начинается отвратительная дрожь.— Идти за ними?» «Стой и смотри!» — прозвучало в моём сознании.

Великий Посвящённый Чёрного Воинства подошёл к сцене; старцы выстроились вокруг него с обеих сторон полукругом. Главный вознёс руки кверху. Остальные повторили его жест. И зазвучало грозно-торжественное пение, запечатлевшееся во мне навсегда; мне кажется, и сейчас я помню его необычную, тягучую и, как это ни парадоксально, ритмичную мелодию. Может быть, это была молитва. Может быть — гимн Чёрного Воинства. Пение оборвалось на нестерпимо высокой ноте. Наступила полная тишина. И вдруг Великий Посвящённый выкрикнул короткую гортанную фразу на неизвестном мне языке. Тотчас её подхватили остальные старцы, и мне показалось, что я понимаю смысл этих слов. Старцы во главе со своим Великим Посвящённым скандировали:

— Дай нам! Дай нам! Дай нам!..

Послышался отдалённый гул, подземный ветер усилился, засвистел в ушах. На «сцене» и вокруг неё начали вспыхивать,— нет, не молнии, а ослепительно яркие круги оранжевого, фиолетового, зелёного цвета. Круги хаотически перемешались, сыпались разноцветные искры. Мне показалось, что твердь качнулась под моими ногами. Прогремел оглушительный удар, послышался треск, широкая щель образовалась на каменном полу «сцены», из неё вырвалось клубящееся прозрачное облако. Трещина резко разъялась, как будто изнутри её раздвинула могучая невидимая сила.

— Дай нам! Дай нам!..— скандировали теперь не только старцы. К ним присоединился несметный сонм голосов, летевших со всех сторон из тьмы, и оглушительное эхо повторяло этот восторженно-грозный вопль: — Дай нам! Дай нам!..

И в клубившемся сером облаке, которое образовалось перед рваной щелью на «сцене», появился трон. Невидимая сила сдвинула его в сторону и начала плавно опускать, к самому краю чёрной рваной дыры. Как только трон прочно встал на пол, мгновенно смолк неистовый хор голосов и в подземелье Агарти пала полная тишина. Серое прозрачное облако рассеялось. Погасли все разноцветные круги, «сцена» опять освещалась ярким бордовым светом, у которого не было видимого источника.

Я смотрел на трон Чингисхана. Он был высок, несуразен по форме, чем-то напоминал крыльцо старинного русского терема. Может быть, потому, что спинка его завершалась пирамидкой, которая, если человек сядет на трон, окажется у него над головой. Трон был сделан из тёмного дерева, его не украшали никакие инкрустации, он был груб, прост, аскетичен. И только одно приковывало взгляд и не отпускало его — подлокотники, спинку и пирамидку усыпали вкраплённые в дерево драгоценные камни разных размеров, но одного цвета — тёмно-лилового. Да, это был один и тот же драгоценный камень, и я до сих пор не знаю его названия: на земле, в обычной жизни, во всех странах Востока, в которых я побывал, подобного камня мне не встречалось.

Каждый драгоценный кристалл, вделанный в дерево трона, переливался, внутри его тёмно-лилового естества то вспыхивала, то гасла искра пламени, и самое невероятное заключалось в том, что эта искра, хотя она воспринималась как вспышка, была яркого чёрного цвета... По-другому я не могу описать это. И ещё одно обстоятельство поразило меня: достаточно много отверстий для драгоценных камней было пусто — камни отсутствовали в них, но наверняка когда-то были.

Великий Посвящённый Чёрного Воинства поднялся на «сцену», медленно подошёл к трону и замер перед ним. Я вздрогнул: старцы, стоявшие полукругом у «сцены» опять запели свою молитву или гимн. Когда ритм внутри странного завораживавшего мотива убыстрился до предела, Великий Посвящённый лезвием ножа быстро и умело выковырял из гнезда драгоценный камень — я заметил: очень крупный — и положил его на золотое блюдце, которое теперь было в его левой руке.

Мгновенно оборвалось пение, а я почувствовал жжение в правом боку, в том месте, где в подкладке моей куртки, проложенная между двумя листами тончайшей кожи, была зашита «заветная» карта — проклятая! проклятая! проклятая!.. ( Потом, на воле по пути домой, я сперва забыл о карте. «Скорее! Прочь от этого страшного места!» — таково было моё единственное желание. Но на второй или третий день я распорол подкладку своей куртки, и изумлению моему не было предела: карты больше не существовало — от неё осталась лишь горстка праха. )

Между тем бордовый свет померк, и теперь сцена с троном была освещена. Бесшумно вспыхнул холодный костёр, так внезапно, что я вздрогнул от неожиданности. Старцы во главе с предводителем, как мне показалось, поспешно вернулись на свои места, Великий Посвящённый занял чёрное инкрустированное кресло. Теперь все старцы смотрели на него не отрываясь, но я заметил: старик, похожий на Викентия Павловича Захаревского, коротко взглянул на меня — глаза в глубоких глазницах были молоды, зорки, насмешливы.

Великий Посвящённый извлёк из недр своего тёмно-красного одеяния крохотный кожаный кисет на шёлковом шнурке, раскрыл его, быстро, будто опасаясь обжечься, взял с золотого блюдца драгоценный камень, положил его туда, затянул шнурок, завязал петлёй и протянул мне.

— Возьми, Георгий. Ты почти выполнил своё Предназначение. Ещё немного усилий — и ты будешь свободен от нашей воли.— Голос Великого Посвящённого Чёрного Воинства звучал торжественно.— И не печалься. От судьбы не уйдешь. Ты передашь кисет Иосифу Джугашвили. Не вздумай сам открывать его и соприкасаться с камнем. Он мгновенно уничтожит тебя, испепелит, а душа твоя обратится в вечного демона тьмы. Ведь ты не хочешь этого?

— Нет! — воскликнул я.

— Вынуть камень и сжать в кулаке должен Иосиф Джугашвили. Он это знает. И вот ещё что... Тебе не надо объяснять: бессмысленно пытаться избавиться от камня, который вмещает, концентрирует силу трона Чингисхана, нашу силу. Ты освободишься от него, только исполнив до конца своё собственное Предназначение. Вспомни, что происходило с картой, когда ты делал усилия...

— Да,— заспешил я.— Мне всё понятно. Я исполню... Только позвольте — один, последний вопрос.

По лицу главного скользнула тень, однако он сказал:

— Ну хорошо. Последний вопрос. И поспеши. Твоё время уже истекло.

— Из трона извлечено уже много камней, таких же, как у меня. Они...

Великий Посвящённый Чёрного Воинства остановил меня жестом руки:

— Ты правильно всё понял, Георгий Гурджиев. Именно так: уже семь веков трон отдаёт свою силу нашим избранникам на Земле. Их в каждом столетии единицы. Но они есть! — Глаза его сверкнули зелёным огнём.— Они будут всегда, как бы ни препятствовало нам Белое Воинство! И потом... Смотри! Видишь эту глубокую воронку в троне? — Он показал на тёмную дыру в пирамидке над спинкой трона.— Я говорю это тебе в утешение, чтобы потом, когда всё свершится, ты не казнил себя. Может быть, ты со временем поймёшь: человеческая история невозможна без нашего участия! — В голосе Великого Посвящённого Чёрного Воинства звучали пафос и скорбь.— Из этой воронки в прошлом веке был извлечён самый большой камень. Его получил Наполеон Бонапарт! А теперь — иди!

Из тьмы возникли двое моих провожатых. В их руках вспыхнули факелы.

— И поспеши! Чем скорее ты вручишь камень нашему избраннику, тем лучше... Лучше и для тебя.

— Я иду!..»

Продолжение следует…

Дневник штудировал член русского географического общества ( РГО ) города Армавира Фролов Сергей

 



« Предыдущая      Следующая »
 579
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи
Войти с помощью:

ФОРУМ | Гороскоп 2018 | 3D модель планет Группа ВК | Контакты